Над Бабьим Яром памятников нет. 
Крутой обрыв, как грубое надгробье. 
Мне страшно.
          Мне сегодня столько лет, 
как самому еврейскому народу.

Мне кажется сейчас -
                    я иудей. 
Вот я бреду по древнему Египту. 
А вот я, на кресте распятый, гибну, 
и до сих пор на мне - следы гвоздей. 
Мне кажется, что Дрейфус -
                          это я. 
Мещанство -
           мой доносчик и судья. 
Я за решеткой.
            Я попал в кольцо. 
Затравленный,
           оплеванный,
                   оболганный. 
И дамочки с брюссельскими оборками, 
визжа, зонтами тычут мне в лицо. 
Мне кажется -
             я мальчик в Белостоке. 
Кровь льется, растекаясь по полам. 
Бесчинствуют вожди трактирной стойки 
и пахнут водкой с луком пополам. 
Я, сапогом отброшенный, бессилен. 
Напрасно я погромщиков молю. 
Под гогот:
      "Бей жидов, спасай Россию!"-
насилует лабазник мать мою. 
О, русский мой народ! -
                       Я знаю -
                               ты 
По сущности интернационален. 
Но часто те, чьи руки нечисты, 
твоим чистейшим именем бряцали. 
Я знаю доброту твоей земли. 
Как подло,
        что, и жилочкой не дрогнув, 
антисемиты пышно нарекли
себя "Союзом русского народа"!
Мне кажется -
             я - это Анна Франк, 
прозрачная,
          как веточка в апреле. 
И я люблю.
         И мне не надо фраз. 
Мне надо,
        чтоб друг в друга мы смотрели. 
Как мало можно видеть,
                     обонять! 
Нельзя нам листьев
                  и нельзя нам неба. 
Но можно очень много -
                      это нежно 
друг друга в темной комнате обнять. 
Сюда идут?
        Не бойся — это гулы 
самой весны -
             она сюда идет. 
Иди ко мне.
          Дай мне скорее губы. 
Ломают дверь?
           Нет - это ледоход... 
Над Бабьим Яром шелест диких трав. 
Деревья смотрят грозно,
                      по-судейски. 
Все молча здесь кричит,
                      и, шапку сняв, 
я чувствую,
          как медленно седею. 
И сам я,
       как сплошной беззвучный крик, 
над тысячами тысяч погребенных. 
Я -
   каждый здесь расстрелянный старик.
Я -
   каждый здесь расстрелянный ребенок. 
Ничто во мне
           про это не забудет! 
"Интернационал"
             пусть прогремит, 
когда навеки похоронен будет 
последний на земле антисемит. 
Еврейской крови нет в крови моей. 
Но ненавистен злобой заскорузлой 
я всем антисемитам,
                 как еврей,
и потому -
          я настоящий русский!

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.